Astana Club | RU

За лучший мир

В эти дни многие российские политологи вспоминают 30-летие распада Советского Союза, а целый ряд сайтов и газет даже открыли рубрики, в кото­рых воспроизводят события последних дней существования СССР. Конечно, с такой точки зрения конец декабря выглядит вполне трагически, но в то же время процесс имел и обратную сторону: то было время, когда бывшие рес­публики начинали первые шаги по пути независимости – и оценивать сейчас события тех месяцев можно и должно не столько рыдая по поводу того, что «мы потеряли», но и объективно оценивая то, что «они обрели».

Долгие годы после того как Советский Союз перестал существовать, мно­гие продолжали рассматривать его территорию как нечто единое. Сначала политики и учёные многие стран говорили о «постсоветском пространстве» (post-Soviet space); в середине 2000-х годов термин был постепенно вытеснен понятием «Россия и Евразия» (а изучение этих стран стало именоваться Rus­sian and Eurasian studies). Конечно, и сегодня у многих бывших советских рес­публик есть много общего (прежде всего в культурном отношении), а В.Пу­тин даже называет их «исторической Россией», но всё же нельзя не видеть, что постсоветское пространство за эти годы распалось на несколько макро­регионов, каждый из которых идёт своим особым путём.

С одной стороны, это страны, которые быстро или чуть медленнее выб­рали основной вектор своего развития: например, государства Балтии, всту­пившие в Европейский Союз и обретшие там свою прежнюю идентичность, или Азербайджан, который превращается в «младшего брата» возрождаю­щейся Османской империи. С другой стороны, это государства, которые об­разовывают, как может показаться, две большие «периферии» России – за­па­дную (Украина, Беларусь и Молдова) и южную (Казахстан и страны Центра­льной Азии) – но скорее должны рассматриваться как вполне самостоятель­ные регионы с быстро расходящимися траекториями.

Крупнейшие страны этих «периферий» – Казахстан и Украина – могут показаться типичными постсоветскими странами, но при ближайшием рас­смотрении оказывается, что они отличаются практически во всём. Обе они находятся вблизи границ мощных геополитических игроков: в первом слу­чае Китая и России, во втором – России и Европейского Союза; однако стра­тегии (и результаты) их развития оказались диаметрально различными.

В Казахстане его первый президент Н.Назарбаев, дольше всех противив­шийся роспуску СССР, с самого начала попытался выстроить модель гражданской нации поверх этнических и религиозных различий между двумя крупнейшими демографическими группами – казахами и русскими, составлявшими 90% населения. Только после «крымских» событий 2014 года, власти попытались всерьез дополнить  общую идентичность путём отсылки к древней местной государственнос­ти – 550-летнему Казахскому ханству. При этом общий вектор национального строительства был всё равно явно обращён в перспективу: государству была дана построенная почти «с нуля» столица, экономика получила старт за счёт привлечения иностранных инвесторов, а видимым символом общей модернистской ориентации стал перевод письменности на латиницу.

В Украине стали строить идентичность не на воспоминаниях о, к примеру, Данииле Галицком, единственном князе древней Ру­си, боровшемся с монголами в союзе с Европой (и получившего от Папы Римского титул Rex Russiae), противопоставляя его тому же Александру Невскому, который поехал за ярлыком в Каракорум после победы над тевтонцами, а на героизации сомнительных персонажей из недавнего прошлого, крайне раздражавших не только Россию, но и ряд украинских соседей, например поляков; идеологией стало мнение о том, что «Украина – не Россия», но советские активы, как и в соседней стране, были за бесценок распроданы будущим олигархам.


В Казахстане власти осознали, насколько опасным является сочетание по­литической и экономической зависимости от соседей: несмотря на близость Китая и России, более 50% казахстанского экспорта приходится на страны ЕС и Великобританию, а крупнейшими иностранными инвесторами (с сум­марной долей в 84%) являются США, ЕС и Великобритания. В Украине, на­против, главный акцент был сделан на экономическое сотрудничество с Рос­сией и Европой (рудиментом и воплощением этого является газотранспорт­ная система, за которую до сих пор держатся в Киеве чуть ли не как за основу национального процветания). Парадоксально, но ориентация на политическую и экономическую многосторонность дала в Казахстане прекрасный результат, в то время как Украина оказалась настолько «распята» между «Западом» и «Востоком», что даже американские политологи стали именовать её и соседние страны не иначе как «in-betweens» (см.: Charap, Samuel and Colton, Timothy. Everyone Loses: The Ukraine Crisis and the Ruinous Contest for Post-Soviet Eurasia, London, New York: Routledge, 2017, pp. 51–52).


В Казахстане важнейшей задачей стала модернизация экономики и её ко­личественный рост. Да, развитие энергетического сектора шло опережающи­ми темпами, но какими: если Россия сейчас добывает на 1,7% больше нефти и на 6,5% больше газа, чем в 1990 г., то Казахстан по итогам 2020 г. превзошёл соответствующие показатели в 3,3 и 6,4 (!) раза. В России порой относятся к региону Центральной Азии как к «задворкам Евразии» – но в 1990 г. ВВП Ук­раинской ССР на две трети превышал совокупный показатель стран среднеазиатского региона, а по выпуску промышленной продукции разрыв дости­гал 2,6 раза (рассчитано по: Народное хозяйство ССС­Р в 1989 году: статис­тический ежегодник, Москва: Финан­сы и статистика, 1990, с. 336), а сегодня, по последним данным Всемирного банка, один только Казахстан обходит Украи­ну почти на 10% по совокупному размеру экономики и в 2,4 раза по подуше­вому ВВП (при этом по сравнению с данными переписи 1989 г. население Ук­раины сократилось на 19,2%, а Казахстана – выросло почти на 17%). Если в Украине только одно крупное предприятие – Криворожсталь – было в ходе драматичной истории продано западному инвестору, то в Казахстане добы­ча нефти более чем на 2/3 контролируется корпорациями с зарубежным уча­стием, а 11 из 13 крупных добывающих проектов в урановой отрасли опера­тивно управляются совместно с иностранными инвесторами (в ней добыча за годы независимости выросла более чем в 20 раз). Всё это стало следствием модернизации «по Назарбаеву», взявшей на вооружение основные элементы успешного азиатского опыта.

Наконец, следует отметить, что казахстанская модель новой идентичности, многосторонности и экономического роста дала возможность Н.Назарбаеву выступить инициатором постсоветской экономической интеграции и дождаться момента, когда этот курс был поддержан Россией через создание Таможенного Союза, а позже и ЕАЭС. Украина, напротив, осталась в парадигме «или – или», что с каждым новым политическим циклом – от 2004/05 до 2014 гг. – разрывало её всё больше, и закончила тем, что стала жертвой российского экспансионизма. В Казахстане, где русское население составляло бóльшую часть жителей страны, чем в Украине (37,8% против 22% по переписи 1989 г.) и территории с преимущественно русским населением достигали почти трети площади государства, Москва не решилась ни на какие недружественные действия, принимая во внимание и более национально ориентированное руководство республики, и её многовекторную политику, и подчёркнуто корректное отношение к России.

Я не могу в короткой статье анализировать другие различия между рас­сматриваемыми регионами – начиная от миграции населения и заканчивая развитием финансовых рынков, модернизацией образования, созданием со­временной управленческой элиты и выстраиванием эффективных транзит­ных коридоров – но без преувеличения можно говорить о том, что Казахстан постепенно становится естественным экономическим лидером Центральной Азии, тогда как Украина всё чаще воспринимается в мире как повод для раз­доров и беспокойства. С огромной симпатией относясь к Украине и украин­цам, я вполне допускаю, что по мере усиления противостояния США и Ки­тая и в условиях озабоченности Запада событиями в исламском мире геопо­литическое значение «южной» периферии России скоро окажется бóльшим, чем «западной».

Основные тренды развития Центральной Азии и Восточной Европы я бы назвал результатом двух разных политик: условных «стратегии Назарбаева» и «стратегии Ющенко», ориентированных соответственно на многосторон­нее сотрудничество и стычку мощных соперников; этатистскую модерниза­цию и построение олигархического капитализма; формирование практиче­ски «с чистого листа» новой идентичности и спекуляцию на незаживших ис­торических ранах. Эти две политики привели в итоге к тому, что говорить о «постсоветском пространстве» и даже о «России и Евразии» более невозмож­но: Россия сегодня сосуществует, с одной стороны, с новым геополитическим центром (пусть и не планетарного, а евразийского, масштаба) на юге и с яв­ной периферией Европейского Союза на западе. Центральная Азия остаётся Азией, где применяются успешные азиатские хозяйственные практики, а ли­дерство в очень молодой ещё стране аккуратно передаётся из рук политиков старшего поколения в руки более молодых; Восточная Европа пока не стала Европой, даже несмотря на проводящиеся в тех же Украине или Молдове ре­гулярные выборы, смену шести президентов в каждой из стран и безвизовый режим на границах.

Спустя 30 лет после распада СССР осколки Российской империи и Совет­ского Союза живут вполне самостоятельной жизнью, но, разумеется, существуют в системе координат основных глобальных сверхдержав, соперничество между которыми в последнее время заметно обострилось.


Побывав недавно в очередной раз в Казахстане и поучаствовав в сессии Астана-клуба, дискуссионной площадки, на которой несколько десятков политиков и экспертов из Европы, Америки и Китая обсуждали новые вызовы для Евразии с казахстанскими лидерами, я в очередной раз убедился в том, насколько удачную концепцию предложил в своё время американский политолог Параг Ханна, сформулировав свою теорию «второго мира» (см. Ханна, Параг. Второй мир, Москва: Центр исследований постиндустриального общества и Издательство «Европа», 2010). В своей книге, вышедшей более десяти лет назад, он предположил, что в условиях «возобновления истории» особую роль будут приобретать государства, находящиеся на траектории экономического подъёма и на пересечении зон влияния сверхдержав. От поддержки ими той или иной «современной империи» – Америки ли, Европы, Китая или России – будет зависеть региональный исход геополитических противостояний.

Вполне вероятно, что период успешного использования многовекторной политики заканчивается и для Центральной Азии – но мне кажется, что у Казахстана сегодня есть бóльшая свобода выбора, более успешная экономика и более компетентное руководство, чем у Украины, что позволяет предположить, что второе постсоветское тридцатилетие в Центральной Азии окажется более мирным и конструктивным, чем первое – в Восточной Европе.

Автор: Владислав Иноземцев
Источник: MKRU
Made on
Tilda